Сменила другую и вернулась к свободе античного ми ра - страница 31


Ср. 203, 87). "В целом, - замечает Грелль, - с Николая Кузанского начинается

постепенный переход от математи ческой мистики к точной математике" (147,

36).

В результате всех этих и других исследований математических учений

Николая Кузанского выделяется весьма простая и совсем непротиворечивая

картина, а именно: известное учение Николая Кузанского о совпадении

противоположностей нисколько не мешает тому, что бы мы здесь присутствовали

при возникновении инфинитезимальной теории Нового времени. Конкретно данный

"сжатый максимум" есть только подобие высшего максимума. И подобие это

заключается в том, что как первый максимум есть вечное и непрерывное

становление , так второй максимум тоже есть непрерывность, осознать которую

и поставил своей задачей математический анализ XVII в. Для эстетики же

Николая Кузанского такое понимание имеет огромное значение потому, что

красоту у Николая Кузанского нужно обязательно м ыслить как вечное

становление, и это без всякого впадения в пантеизм. Что же касается

прерывных и устойчивых точек этой вечной непрерывности и этой

непрерывно-подвижной красоты, которая всегда только "может становиться", то

и сам Кузанец, и последующие с оздатели математического анализа с такими

своими категориями, как дифференциал и интеграл, достаточно обеспечивали

прерывно-непрерывную диалектику красоты и искусства.

Во-вторых, свой структурно-математический метод Николай Кузанский

понимает еще и геометрически. То, что геометризм есть любимейшая форма

представления действительности в эстетике Ренессанса, мы уже хорошо знаем,

но удивительным образом этот возрожденческ ий геометризм Николай Кузанский

умеет диалектически объединить с той жаждой бесконечности, которая тоже

характерна для всего Ренессанса. Возьмем самый обыкновенный треугольник.

Закрепив его основание в определенном месте, мы будем удалять его вершину в

б есконечность. По мере приближения вершины треугольника к бесконечно

удаленной точке угол у вершины треугольника будет становиться все меньше и

меньше. И когда мы достигнем бесконечно удаленной точки, две боковые стороны

треугольника, образующие угол при

вершине, сольются в одну прямую линию. Следовательно, треугольник на

конечном расстоянии, продолженный в бесконечность, превращается в одну

прямую. Возьмем круг, который перед глазами у нас имеет конечный радиус и

имеет конечную окружность, вполне обозри мую физически. Но вот мы начинаем

представлять себе радиус круга все более и более длинным. По мере увеличения

радиуса круга окружность этого круга будет все больше и больше разгибаться.

И когда радиус круга станет бесконечно большим, окружность тоже пре вратится

в прямую линию. Таким же способом Николай Кузанский вообще доказывает, что

прямая линия, треугольник, круг и шар в бесконечности совпадают в одно

нераздельное тождество. Этому посвящены гениальные страницы в трактате "Об

ученом неведении" (1, 13 - 15 с важными предварительными соображениями в гл.

11 - 12).

Подобного рода диалектические конструкции Николая Кузанского нагляднейшим

образом иллюстрируют две основные эстетические тенденции Ренессанса - все на

свете представлять геометрически и все на свете представлять как уходящее в

бесконечную даль. И то и др угое одинаково представляют собою тенденцию

человеческой личности Ренессанса все мыслить себе обязательно структурно,

обязательно математически и даже геометрически. Но это представление не

связывает человеческую личность, а, наоборот. хочет утвердить ее , хочет

развязать ее естественное стремление бесконечно искать, бесконечно

стремиться все к новому и новому, быть в вечном становлении. Не забудем: это

чистейший неоплатонизм. Однако после нашего анализа должно стать ясным для

каждого, что соответствующи е неоплатонические категории здесь человечески

преобразованы и трактованы так, чтобы удовлетворить естественные

человеческие потребности все видеть и осязать, все измерять, все

геометрически оформлять и в то же самое время постоянно стремиться в

бесконеч ные дали. Получается, что эти дали тоже геометричны, т.е. тоже даны

зрительно и осязаемо. Только Николай Кузанский указал, как можно при помощи

простейшего диалектического становления и прыжка соединить видимость и

бесконечность. Это гениально продумано

у Николая Кузанского, и вот почему это подлинный мыслитель Ренессанса. И

вот почему его эстетика не только инфинитезимальная, но и геометрическая, а

именно такая, которая уходит в бесконечность.

Трансфинитная онтология

Другой важной областью философских размышлений Николая Кузанского,

непосредственно связанной с проблемами эстетики, является то, что мы в

настоящее время могли бы назвать субстанциально-реалистическим и

трансфинитно-онтологическим символизмом. Ни один из этих пять терминов,

которые мы сейчас употребили, не является термином Николая Кузанского. Это

уже результат нашего собственного анализа. Но анализ этот необходимо было

произвести для того, чтобы все далекие от нас рассуждения философа стали

понятными и чтобы благодаря этому мы могли возможно яснее представить себе

возрожденческую эстетику Кузанца.

Почему мы здесь говорим о субстанциях и о реализме? Потому, что Николай

Кузанский все еще чрезвычайно близок к философии средневековья, а

средневековая католическая философия вся построена на утверждении тех или

иных субстанций, которые она мыслит обязат ельно существующими реально. Бог

- реальная и даже реальнейшая субстанция; созданный им мир тоже объективная

субстанция; человек, несмотря на свое подчиненное положение, тоже есть

реальная субстанция; все мифы и символы, составляющие догматическое богосл

овие христианства, тоже обязательно и субстанциальны, и объективны, и

реальны. В этом нет никакого расхождения Николая Кузанского с католической

ортодоксией. Однако дальше начинаются новости.

Во-первых, Кузанец виртуозно оперирует с понятием бесконечности. Это мы

уже видели выше на его инфинитезимальных рассуждениях, основанных на

переходе суммы бесконечно малых приращений к ее пределу. Но эстетика Николая

Кузанского не только инфинитезимальн ая, но еще и трансфинитная. Это значит,

что Николай Кузанский оперирует с бесконечностью как с некоторого рода

фигурной конструкцией, подчиненной принципу упорядочения.

Прежде всего чрезвычайно понятно у Кузанца и не вызывает никаких сомнений

даже со стороны максимально скептически настроенных его читателей, что если

мы переходим от одного конечного числа к другому в системе натуральных

чисел, то, рассуждает Николай, мы ведь нигде не можем остановиться. Каждое

конечное число из натурального ряда чисел возможно только тогда, когда есть

еще большее число, пусть большее хотя бы на единицу. Но, продолжая

переходить таким образом от одного числа к другому, мы сразу же убежд аемся,

что существует бесконечное число, которое уже невозможно получить путем

присоединения единицы к тому или иному конечному числу, как бы велико оно ни

было. Бесконечное число обязательно возникает в нашем сознании путем

определенного рода качественн ого скачка. И уже эту бесконечность мы не

можем ни увеличивать, ни уменьшать, ни умножать, ни делить. Бесконечность

плюс единица все равно есть бесконечность. Бесконечность минус единица тоже

есть бесконечность. Бесконечность, умноженная на то или другое конечное

число, остается все той же бесконечностью. И деление ее на то или другое

число имеет своим результатом ту же самую бесконечность. Следовательно,

существует абсолютный максимум, который не страдает ни от каких конечных

операций. Но, будучи в это м смысле неделимым, он есть также и абсолютный

минимум. Абсолютный максимум и абсолютный минимум есть одно и то же.

Подобного рода рассуждения Николая Кузанского настолько просты и очевидны,

что никакой современный математик со всеми своими точнейшими ме тодами не

сможет ничего возразить против учения Николая Кузанского о бесконечности.

И это вполне соответствует основной тенденции Ренессанса представлять

себе все существующее: и абсолютное, и относительное, и бесконечное, и

конечное - обязательно наглядно, обязательно неопровержимо с точки зрения

здравого смысла и потому вполне имманен тно человеческому субъекту и

человеческой личности.

Во-вторых, Николай Кузанский не только весьма виртуозно оперирует с самим

понятием бесконечности, но так же виртуозно характеризует важнейшие типы

бесконечности. Он фиксирует прежде всего самое бесконечность, т.е.

бесконечность в чистом виде. Она мыслитс я без своих отдельных элементов, в

чистом виде, т.е. даже, собственно, и не мыслится. Она мыслится только в

порядке немыслимости, неведения. Но уже свой первый трактат Николай

Кузанский назвал не просто трактат о неведении, но именно об ученом (docta)

не ведении. В чистом виде бесконечность есть совпадение всех

противоположностей, coincidencia oppositorum, и в этом смысле непознаваема.

Однако это не есть абсолютная непознаваемость. Ведь мы же к ней пришли путем

операций над конечными числами и установили , что все эти конечные числа

только в том единственном случае и возможны, если существует бесконечность,

т.е. бесконечное число. Значит, к этой бесконечности мы пришли вполне

рациональным путем. Именно не что иное, как здравый смысл, как раз и требует

пр изнать бесконечность как совпадение всех существующих противоположностей.

Но это один тип бесконечности, первый ее тип.

За этим типом бесконечности следует, и не может не следовать,

ограниченный тип бесконечности, т.е. такой, в котором мы уже различаем

отдельные части, отдельные элементы, отдельные моменты, предельная

совокупность которых и образует ту первую и уже недели мую бесконечность, с

которой мы начали. Другими словами, перед нами возникает переход абсолютной

бесконечности в свое инобытие, в ограниченную бесконечность, которая

является не просто совпадением противоположностей, но в то же время и их

различением. Эт о уже упорядоченная бесконечность, в которой выступает на

первый план не просто сама бесконечность, но ее внутренняя раздельность, ее

упорядоченность, ее фигурность. Но мало и этого.

Существует еще и третий тип бесконечности. Спросим себя: ведь если мы

установили, что бесконечность неделима, и теперь устанавливаем, что она

состоит из отдельных элементов, или конечных вещей, то не значит ли это, что

в каждой такой делимой части присут ствует вся бесконечность целиком? Или

бесконечность делима, тогда ее нет в отдельных вещах, из которых состоит

бесконечность, или она всерьез неделима, тогда само собою ясно, что она

неделима и целиком присутствует в каждом своем отдельном элементе, в ка ждой

своей части, в каждой отдельной вещи. Отсюда учение Николая Кузанского о

том, что "любое" существует в "любом" и все существует решительно во всем.

Конечно, это уже третий тип бесконечности, т.е. такой тип, который неделимо

и цельно почил на каждом

отдельном элементе такой бесконечности.

Вот это рассуждение Кузанца о типах бесконечности мы и назвали бы одним

термином современной математики, а именно назвали бы его трансфинитным

учением. Если в инфинитезимальной бесконечности на первом плане становление

и переход к своему пределу, то в тр ансфинитной эстетике дело не в

становлении, а в устойчивой структуре. Бесконечность тоже имеет свою

структуру и даже бесконечное количество структур. Эту эстетику Николая

Кузанского, основанную на теории бесконечных структур, мы для краткости и

называем

сейчас трансфинитной. Тут же, однако, нужно прибавить, что эта

трансфинитная теория является для Николая отнюдь не какой-то субъективной

фантазией и результатом субъективистского произвола. Наоборот, эта

трансфинитная эстетика продолжает быть все той же

наукой о реально существующих субстанциях, т.е. является конструкцией

вполне онтологической. Поэтому, чтобы правильно и адекватно отразить мысль

Кузанца, мы и стали говорить выше о трансфинитно-онтологической эстетике.

В-третьих, наконец, мы сочли необходимым заговорить о символизме Николая

Кузанского. После всего, что мы сейчас сказали, уже никто не посмеет считать

символизм Кузанца чем-то субъективистским. Наоборот, у него это только

завершение его общего онтологизма . В чем же этот символизм заключается? В

самой общей форме он заключается в учении о боге как о творце мира. Мир как

ограниченная бесконечность только и возможен - как Николай Кузанский показал

чисто арифметически - благодаря своему приобщению к абсолютн ой и

безграничной бесконечности. У него есть целый трактат "О даре отца светов",

где все невидимое в боге и все немыслимое в нем трактуется как вполне

видимое, вполне мыслимое и осязаемое сотворенными существами на основании

наблюдения природных и мировы х явлений. Это, конечно, самый настоящий

символизм. Но только если мы забудем о его инфинитезимальной и его

трансфинитной основе, о его безусловном и непререкаемом онтологизме, то

лучше уже не употреблять терминов "символ" или "символизм", да заодно лучш е

и совсем не читать Николая Кузанского. При этом нужно добавить следующее.

То, что существует абсолютная личность творца, и то, что творец творит мир,

- это старая и вполне средневековая ортодоксия. Но вот что интересно. Это

божественное творение мыслит ся Николаем совершенно по типу обыкновенной и

вполне человеческой деятельности художника. Он пишет (Об учен. невед., 11

13): "Бог пользовался при сотворении мира арифметикой, геометрией, музыкой и

астрономией, всеми искусствами, которые мы также применяе м, когда исследуем

соотношение вещей, элементов и движений". Этот свой общий тезис о творении

мира Николай Кузанский в дальнейшем подробно разъясняет. Оказывается,

арифметика понадобилась здесь для того, чтобы сделать мир "целым", а мы бы

сказали, коммен тируя философа, - единораздельным целым. Геометрия дала

вещам формы, как устойчивые, так и подвижные. Под музыкой Кузанец понимает

антично-средневековое учение о гармонии сфер - земляной, водной, воздушной и

огненной. В этом смысле именно благодаря косми ческой музыке каждый элемент

остается самим собою и не переходит в другой элемент, и в то же время все

элементы оказываются в мире безусловно связанными в результате их взаимного

соотношения.

Наконец, бог только в плане астрономии мог создать мир в виде нерушимой

системы движения небесных тел в их соотношении с Землей. Нам кажется, что

более яркой возрожденческой модификации средневековой ортодоксии нельзя себе

и представить. Все эти рассужде ния Николая Кузанского основаны именно на

субъективно-человеческой имманентности всего того, что существует вне

человека.

В своей символической конструкции мироздания Кузанец идет еще дальше. В

том же месте из его трактата "Об ученом неведении" содержится уже совсем

рискованное с точки зрения ортодоксального средневековья утверждение, что

отношение бога к миру есть не что и ное, как отношение двух крайних

элементов - огня и земли. Огонь все освещает, все согревает, всему дает

возможность познавать и быть познаваемым, всему существовать и жить. А с

другой стороны, огонь все пожирает и уничтожает, подобно тому как абсолютная

бесконечность божественного существа поглощает в своем сверхумном свете

все отдельные освещенные предметы, являясь их принципом и творцом, т.е. их

бесконечно-могущественной моделью. Нам кажется, что все подобного рода

рассуждения Николая Кузанского сами

собою свидетельствуют о том, что здесь ортодоксально-средневекового и что

тут нового и возрожденческого.

Диалектика мифологии

Этот аритмологический, а в своей основе вообще диалектический метод

Николая Кузанского доходит до прямой диалектики всей мифологии. Здесь

философ применяет свои рассуждения о максимуме и минимуме для

диалектического обоснования всех главнейших догматов х ристианства. Этому

посвящена у него вся III книга трактата "Об ученом неведении". Диалектику

мифологии мы излагать здесь не станем. Мы только укажем, во-первых, на то,

что суровые и недоступные догматы христианства подвергаются у Николая в

связи с его об щим методом весьма простой, весьма ясной обработке. Эта

обработка у него настолько простая и ясная, что даже те возрожденцы, которые

уже не верили ни в какую церковь и ни в какое христианство, как, например,

Дж.Бруно, охотно ссылались на Николая Кузанско го, используя его

диалектический метод уже не для разъяснения христианских догматов, но для

обоснования вполне антихристианского пантеизма. Во-вторых, здесь самым ярким

образом проявилась возрожденческая направленность эстетики Кузанца. Он и

здесь очевид но стоит все на той же позиции субъективно-имманентного и

человечески-личностного подхода ко всякой действительности.

Конъектурально-экспериментальный метод

Одной из существенных сторон философской эстетики Николая Кузанского

является конъектурально-экспериментальный метод натурфилософии и вообще

естественных наук. Латинское слово "конъектура" указывает, с точки зрения

Кузанца, на те "допущения" или "предпол ожения", которые если не логически,

во вневременном смысле слова, то уж во всяком случае временно являются

рабочими гипотезами для подбора соответствующих эмпирических материалов и их

обобщения. Здесь впервые на фоне эстетики и мифологии и на фоне вообще

теории бесконечности выдвигается необходимость особого рода логики науки.

Эта логика, по Кузанцу, требует как тщательных эмпирических наблюдений и

всякого эмпирического эксперимента, так и всякого рода обобщений,

индуктивных и дедуктивных, без чего не м ожет возникнуть сама наука. К этому

нужно прибавить многочисленные и вполне позитивные занятия Николая

Кузанского, о которых можно прочитать во всех более или менее полных его

биографиях. Николай Кузанский делал предложения о реформе устаревшего

юлианско го календаря, которая была осуществлена уже после его смерти. Он

первый составил географическую карту Центральной и Восточной Европы. Он

вычислял время с помощью подсчета количества вытекающей воды. Он изучал

биение пульса и частоту дыхания. Он наблюдал

и исчислял явление падения тел. Между прочим, из своего учения об

абсолютной бесконечности он делал прямые выводы также и о бесконечности мира

во времени и пространстве, что, впрочем, уже плоховато мирилось с его

церковной ортодоксией.

Эстетика в узком смысле слова

Перейдем теперь к эстетике Николая Кузанского в узком смысле слова. Здесь

нам придется отчасти повторить то, что было сказано у нас выше, однако уже

со специальной интерпретацией теоретических рассуждений Кузанца именно для

эстетики и искусства.

Можно было бы легко согласиться с наблюдением многих историков философии,

что Николай Кузанский представляет собою ключевую фигуру в ренессансной

философской и эстетической мысли (см. 129, 6. 124, 57). Но признание такого

факта не облегчает, а, наоборот, затрудняет для нас задачу изучения этой

поворотной эпохи в истории Европы, потому что воззрения Кузанца оказываются

еще более сложными и глубокими, чем многие из тех возрожденческих теорий и

учений, ключ к которым мы хотели бы у него найти. Стоя, по выр ажению

Э.Кассирера, "на узком водоразделе времен и образов мысли" (129, 39),

Николай Кузанский, несомненно, предвосхитил многие черты Нового времени, но

так, что остался при этом верен средневековому универсализму и

интеллектуализму. Любопытно, что совре менники считали его именно "знатоком

средних веков". Так отзываются о нем епископ Иоанн Андреа в 1469 г. (впервые

употребляя при этом, насколько удается установить, самый термин "средние

века"), автор одной из хроник всемирной истории Гартманн Шедель в 1 493 г. и

2295451030558247.html
2295561905761060.html
2295608383635991.html
2295711132343943.html
2295898018700817.html